25 декабря, 2023

Пением мы уподобляемся Ангелам. Беседа с матушкой Верой Андреюк

Беседа с матушкой Верой Андреюк, выпускницей Регентского отделения Московской духовной академии, регентом хора храма святой великомученицы Екатерины на Всполье, супругой протоиерея Даниила Андреюка, настоятеля храма св. вмц. Екатерины, Представителя Православной Церкви в Америке при Патриархе Московском и всея Руси

– Матушка Вера, как началась ваша певческая церковная деятельность? Вы пришли к этому с детства или позже? Расскажите, пожалуйста, о вашей судьбе в церковном пении.

– Я родилась в православной семье, я и мои сестры с детства с мамой ходили в храм. Первый опыт пения на клиросе был в три года. У нас был такой храм, который никогда не закрывался, в пригороде Йошкар-Олы, в селе Семеновка. Мы туда ездили с мамой, и там был хор наверху на балконе, на церковных хорах, и меня пригласили туда помогать петь. Я стояла на стуле, естественно, читать еще не могла, и пела. Я хорошо запомнила, как я стояла со взрослыми и пела на стуле. И почему меня брали? Я сама это не очень помню, мама говорила, что я очень хорошо могла стоять на службе. Не бегала, не кричала, не шумела – меня поставили, и я стояла. Это был первый мой опыт – ходить на клирос петь. Со временем то ли я перестала участвовать, то ли еще по каким-то причинам, но я уже не ходила туда наверх, в хор в Семеновке. У нас появился свой Владыка, тогда это был епископ Иоанн (Тимофеев), это был 1993 год. Его поставили епископом Йошкар-Олинским и Марийским, и когда он приехал, он сказал, чтобы открыли в епархии детский хор. Мне тогда было 10-11 лет. И вот я поступила в этот детский хор в нашей епархии. Это случилось на Михайлов день – день рождения хора у нас на Архангела Михаила в ноябре месяце. Так началась моя деятельность.

– А когда именно это бывало?

– Это были большие праздники, субботы, воскресенья.

– Вас параллельно как-то учили пению или вы осваивали всё на месте, как раньше?

– Да, учили, у нас был регент, молодая девушка, Мария Кудрявцева, сейчас она проживает в Италии. Она нас собирала, у нас были репетиции, спевки, я таким образом научилась петь. Потом я поступила в регентскую школу Московской духовной академии.

– С первого раза?

– Да, с первого раза.

 

– Там были прослушивания или еще какие-то испытания? Если можно, пару слов об этом процессе.

– Были прослушивания, и милостью Божией это всё устроилось – сам Преподобный, я думаю, это всё решает. Так я поступила в регентскую школу, а до этого я тоже помогала вести детский хор при воскресной школе при храме Тихвинской иконы Богоматери в Йошкар-Оле. Там я недолго, но всё же помогала вести хор. Мы даже пели на Литургии, отдельные песнопения.

– Сколько лет вы учились в Регентской школе?

– Три года.

– Что там осваивается?

– История пения, музыкальные предметы, обиход, что я считаю очень важным. На приходе важно знать обиход, это самое основное.

– А есть ли такие вещи, которые человек нигде, кроме Регентской школы, не может освоить, не учась? Что для вас было самое полезное?

– Во-первых, умение вести службу. Служба – это не только пение. Можно поставить профессионала, который имеет консерваторское образование, но он не сможет вести службу. Служба для певца – это помощь, хор помогает молиться. Поэтому очень важно было именно научиться, как вести службу, чтобы она была в помощь священнику и прихожанам. Это было очень важно, и это первое, чем нас учили. Во-вторых, естественно, и обиход, и устав, это тоже нужно знать. Ведь, придя на приход (а мы на Аляске прослужили 17 лет), сложно было бы без тех знаний, что я получила в Регентской школе, даже с музыкальным образованием, потому что там не было никого, кто бы мог помочь мне в этом. Нужно было самой готовить службу, большие службы, архиерейские службы, освящение храма. У нас было освящение храма, когда служил архиерей, множество священников – это всё нужно было сделать самой, некому было помочь.

– Расскажите, пожалуйста, как дальше сложилась ваша судьба. Вы упомянули Аляску. Как всё развивалось после Регентской школы?

– В 2002 году мы с отцом Даниилом в ноябре месяце уезжаем в США. Мы уже больше полугода были женаты в то время. И вот мы уезжаем на Аляску по приглашению епископа Ситкинского и Аляскинского Николая. Нас пригласили основывать русскоговорящий приход. Там было очень много русских, русскоговорящих людей, которые нуждались в пастырском окормлении. Когда мы приехали на Аляску, с собой везли, естественно, самое необходимое. Отец Даниил какие-то книги с собой вез, я тоже, и какие-то маленькие бытовые вещи. Но тогда еще не было таких возможностей, как сейчас – найти в Интернете, открыть какие-то ноты, этого ничего не было. Что ты с собой привез, тем ты и пользовался. Это сейчас нет у тебя нот – без проблем, сел и нашел. А тогда этого не было. Поэтому было довольно сложно находить те ноты, которые нужны. Мы приехали, храма у нас, естественно, не было, нам разрешили пользоваться храмом при кафедральном соборе во имя святителя Иннокентия Иркутского. Там был придел, и мы служили позднюю Литургию. Так мы служили поначалу. А еще надо сказать, что когда мы приехали на Аляску, нам не было места в городе, в Анкоридже, где большая часть русскоговорящих людей живет. Нам сказали: извините, для вас апартаменты не готовы, вы будете жить на острове Кадьяке, это еще час от Анкориджа.

– Там, где преподобный Герман.

– Да, к преподобному Герману. И нас туда направили. Получается, мы летели из Москвы в Сиэтл, из Сиэтла в Анкоридж. Прилетели в Анкоридж, я встретила елочки, помню, там снег, горы, елочки. Нам сказали: это не последняя ваша остановка, вы летите дальше, еще час на Кадьяк. И вот поздно ночью мы прилетели на Кадьяк, и нам дали маленькие апартаменты. И два раза в месяц поначалу, полгода или даже больше, мы летали в Анкоридж, чтобы проводить службу. Русскоговорящих людей на Кадьяке на тот момент почти не было, а я не знала английского языка, я его не успела выучить тогда еще. Мне было очень грустно, но всё равно я ходила на акафисты, как могла, помогала петь. Я музыкально могла всё это сделать, а со словами было сложно. Я помню, была одна Литургия у нас, регентом тогда был архимандрит Вениамин (сейчас он архиепископ), и потом мой супруг, отец Даниил, который тогда служил, говорит: «А вот сегодня так пели на алеутском, предначинательный псалом такой красивый», – а я: «Серьезно, это было на алеутском?»

Я даже не понимала, что я пою на алеутском, а не на английском, мне было всё равно, потому что я ничего не понимала. Но я всегда ходила на хор, пела, меня везде приглашали, я выучила, как отвечать, как меня зовут, как улыбаться всем, как это нужно было делать… Так нас встретила Америка. Было очень необычно. И как я не боялась ехать в такую далекую страну? Я скажу: не было страха, мы ехали к людям, которые были очень добрые. Это было на самом деле благословение Господне. Не мы их учили жизни, а, мне кажется, они нас больше учили – своим терпением, своей любовью, потому что у них такая любовь, просто как вот дети любят искренне, так эти люди любят людей. И там на Кадьяке была семинария. Мой супруг преподавал в семинарии, а я, потому что мне тоже нужно было что-то делать, устроилась поваром работать. Я так толком еще, хорошо не умела готовить, и вот, получается, семинаристы ели то, что я начала готовить. У меня были с собой две книжки, русские, как готовить, там борщ и прочее. Они говорили: «Oh, borscht!», и удивлялись, что русская кухня. Что могла, то готовила. Они очень были довольны. Помню, даже на Масленицу им пекла блины – «у нас Масленица, обязательно есть нужно блины». Вот так мы начинали.

– Эти русскоговорящие люди – коренное население Аляски?

– На Аляске есть русскоговорящие старики-алеуты, у которых фамилии еще русские. Допустим, Snigaroff, Kashevaroff, Baranoff, Rukovishnikoff. Они все считают себя русскими, хотя русского в крови у них не так много. Старики – они очень были счастливы опять слышать Литургию на церковнославянском. Молодежь, конечно, уже не понимала, но старики понимали, что за служба и так далее. Также были эмигранты, современные эмигранты, много с Украины было русскоговорящих. Конечно, мы не разделяли, у нас не было разделения «ты украинец, ты серб», были православные, которые нуждались в Литургии. У нас не было никаких разделений. Было много с Украины, много из России, это новая эмиграция. Также была старая эмиграция, которая уехала после революции –получается, их дети, внуки и правнуки. Одна семья, которая до сих пор осталась очень нам близкой – Екатерина Деревицкая, теперь покойная, Параскева Николаевна Деревицкая – это первая эмиграция, люди, которые бежали из России, будучи князьями. Эти люди оставались до последних дней искренне верующими, которые нас научили терпению, смирению. Они никогда ни на что не жаловались. Тоже было много староверов, которые приходили к нам на службу, но не участвовали, естественно, в богослужении, не причащались, но всё равно им было радостно слушать пение, чтение.

– Ваши дети родились на Аляске?

 – Наши дети родились на Аляске, у нас трое дочерей – Параскева, Евфимия и Феврония. У нас три года на Аляске не было детей, на третий год Господь нас благословил дочкой Параскевой.

– Их крестил отец Даниил?

– Да. Отец Даниил крестил сам всех детей наших прихожан и наших девочек, всех троих.

 – Бывали такие случаи, что отцу Даниилу приходилось далеко отправляться или всё служение было в рамках своего прихода?

– Отец Даниил в 2005 году стал благочинным Кенайского полуострова, поэтому он часто отлучался куда-либо. А когда мы еще первый год жили на Кадьяке, первые семь-восемь месяцев, там на острове есть маленькие деревушки, которые тоже ждали священника. Вот, бывало, он уезжал и говорил: «Когда я вернусь – не знаю». Связи не было в деревнях. И вот я жду его: сегодня выглядываю – не приехал, и потом не приехал, потом смотрю – едет. Он говорит: «А нас местные жители даже не ждали. Мы приехали, и поселили нас на почте, на сундуках спать». Вот даже такое было, что их не ждали, потому что связи-то не было, и мы не могли им сказать, что вот он едет.  Они говорят: «Приезжайте, батюшка, окрестить детей», допустим. Он выехал, а они там не приготовили. «А вы сегодня приехали? А мы тогда просто вам на почте сегодня устроим». Вот он и говорит: «Я два дня на почте жил». На коробках. Поэтому я вспоминала, думала: вот мы два дня не можем без связи, но всё равно у нас какие-то катера есть удобные, когда можно так вот доехать. А как во времена святителя Иннокентия, когда он ездил от своей семьи, от своей матушки? Как он уезжал, что его жена чувствовала, когда совершенно не знаешь, доехал он на собаках, на байдарках этих? Мой супруг не ездил на байдарке, он ездил на катере или летал на самолете, на небольшом, двухместном-трехместном.

– Ваша церковная, певческая деятельность как-то развивалась на Аляске? Вы получали что-то новое или вы больше давали, несли на себе всё устройство службы?

– Я была всё это время регентом и чтецом, потом у нас уже появились чтецы, которые и помогали в будущем. Развитие – помимо английского языка, я учила какие-то песнопения на алеутском, например, «Святый Боже», «Христос Воскресе», «Слава в вышних Богу». Я, конечно, старалась научиться их пению, их словам и мелодиям. Но в основном всё же я учила. Я собрала любительский хор. Труд певчих, регента в Америке не оплачивается, это делается чисто по доброте певчих. И я милостью Божией трудилась почти 17 лет на Аляске, была регентом, на акафисты ходила. Хор был хороший у меня, наверное, лучший на всей Аляске, можно так сказать. Хотя он был тоже непрофессиональный, люди очень старались петь, они были счастливы, что их учат, люди старались приходить петь. У меня даже пел в хоре протестантский епископ. У него супруга была православная, и он приходил петь. Он был великолепный музыкант, у него был прекрасный бас. Он приходил к нам петь на службу, ему очень нравилось церковное пение, православная музыка, он был ценитель прекрасных русских композиторов, церковной музыки. И вот он приходил петь в басах, конечно, не каждую службу, а когда он мог. Он пел у нас, а потом шел к себе на службу, так как в протестантских храмах служба позже, в двенадцать, в час.

– Что вам запомнилось на Аляске из вашего служения с отцом Даниилом, какие моменты?

– Сейчас трудно вспомнить, столько лет прошло, но помню первый год, когда мы приехали. Только приехали, первая служба, собрались русские люди, и алеуты пришли, и мне нужно было, чтобы кто-то помогал читать. Я смотрю, там один мужчина приходит русский, он уже давно, лет десять, скажем, живет в Анкоридже, он православный, и я его спросила, умеет ли он читать на церковнославянском языке. Я ему показала книгу, он говорит: «Конечно, я могу читать, что ж тут сложного». А я как-то не догадалась его проверить – если человек говорит «могу читать», значит, может. И вот началась служба, Литургия, а он читает: «Аминь. Старый Боже, Старый Крепкий». Тут, естественно, пришлось его остановить. Потом, конечно, мы уже с ним стали заниматься, он научился читать хорошо.

Запомнилось Рождество. На Аляске и, наверное, вообще в Америке, оно празднуется больше, чем Пасха. И местные жители ходят – делают звезду деревянную, которую крутят, икону берут и ходят по домам, по храмам, и это называют «славях». И у них колядки, тропарь и кондак – всё только на славянском. Я поначалу даже не могла узнать, что они поют. Они совершенно не знали, что они поют, просто рождественское. Эти люди из поколения в поколение учили что-то такое на русском языке.

– И от своих предков, которые чуть ли еще не при преподобном Германе были?

– Да, да! Им даже не нужен был никакой текст, они пели всё наизусть. Маленькие учились от больших, и это всё время пелось. И они учили, уже не понимая слов. И потом я стала их исправлять. Я говорю: слушайте, вы красиво поете, и мелодии красивые, но какие-то слова, таких слов просто нет. Не «vivot darovav», такого нет слова «вивот», есть «жи-вот»: «живот даровав». Я пыталась как-то их исправлять, мы там писали, вот это запомнилось.

– А природа там всё-таки суровая? Были какие-то случаи, что с этой природой надо бороться, или это всё уже налажено, жизнь другая?

– Нет, природа там суровая. Особенно океан. Океан – такой огромный, нескончаемый, и человек чувствует себя совсем былинкой, малюсенькой, когда попадаешь туда на лодке. Недаром на Аляске 90 храмов православных, и три, наверное, четверти из них святителю Николаю посвящены. Почему? Потому, что он по морю плавающих заступник. Недаром святитель Николай там очень почитается. И на самом деле, у нас был один раз такой случай – мы ехали к одним нашим знакомым, там храм в честь преподобных Сергия и Германа Валаамских, а деревня Нанволок. Нанволок – там живут прекрасные люди, настоящие христиане. Вся деревня православная. Если там появляется какой-то неправославный, ему просто там не позволят жить, потому что они именно стараются жить по заповедям Христовым. Такая деревня. Люди просто как дети, хорошие, искренние, и всё. Мы ехали на лодке, она была закрытая, с каютой. Туда, до этой деревни можно добираться либо полтора часа лодкой – нужно залив обогнуть и выйти на ту сторону, либо двадцать минут самолетом. Был очень сильный ветер и, естественно, нам сказали, самолеты сейчас не летают, надо лодкой. А мы так хотели попасть туда уже к вечеру. И вот наш капитан, молодой мужчина, Спиридон, говорит: «Давайте попробуем с молитвой». Были дети – племянницы этого человека, была одна женщина русская, наша прихожанка, с младенцем на руках, и мои девочки маленькие, Параскева с Евфимией. И взрослые мужчины ехали.

Началась такая буря! Когда мы уже отплыли, я поняла, что нас просто, скорее всего, перевернет. Нас так крутило Мы закрылись в каюте, я смотрела на капитана, он был бледный, он был очень спокойный. Он говорит: «Ничего, с Божией помощью мы доедем». И тут я поставила детей и говорю: «Давайте петь “Богородице Дево, радуйся”». Потому что я поняла, что сейчас нас просто перевернет, а вода ледяная в океане, поэтому если мы живы останемся, то мы не доплывем, пока придет помощь, мы все замерзнем. И вот я поставила детей, мы пели «Богородице Дево», и так мы плывем, и тут я спрашиваю: «Ну как, что, что вы?» А он говорит: «Сейчас вот проедем этот участок опасный, называется “Pogibski”». «Я», – говорит, – «не знаю, зачем это русские назвали “Pogibski”, что оно обозначает. Если мы этот Pogibski Point проедем, то всё там хорошо будет». Мы все, кто понимали русский язык, переглянулись и поняли: Господи, помоги проходить этот Погибский, чтобы здесь нам не погибнуть. И вот мы проехали, и местные жители уже встречали нас на берегу и очень за нас волновались, потому что думали, что мы не доедем. Но милостью Божией, благодаря молитве и опытности нашего капитана мы сумели доплыть до Нанволока.

– Да, слава Богу. Это путешествие – единственная встреча со стихией?

На Аляске бывают землетрясения. Последнее землетрясение было буквально за год до нашего отъезда. Оно было довольно сильное – 7,677 баллов. И когда оно идет, эту волну слышно издалека – вот, допустим, еще несколько секунд, еще дом не трясется, а эта волна уже бежит под тобой. Начинает всё раскачиваться, начинает шкаф трясти, люстру, дом скрипит, и пол начинает подпрыгивать – сначала вертикально, ты чувствуешь, что тебя подбрасывает. Это землетрясение было ночью, в субботу. Мы спали, дети спали, и вот эта волна идет. Дом весь заскрипел. У меня стояла чашка, так она летела несколько метров. Всё попадало. Я схватила младенца, девочек, мы побежали, встали в дверных косяках, как нас учили. Через несколько секунд мы понимаем, что дом просто рухнет. Побежали на улицу, все босиком, а это февраль месяц, зима, мороз тридцатиградусный. И так мы стояли с молитвой. Одна из девочек даже упала в обморок, так было страшно. А потом, когда уже прекратило подбрасывать, дом заходил, как в качку на корабле – поскрипывал тихонько из стороны в сторону, налево, направо. Такое чувство, что еще не мог найти устойчивость. Еще походил, и всё замерло.

– Помощь преподобного Германа и присутствие его на Кадьяке как-то чувствовалось?

– Конечно. К нему обращались. Особенно мы знаем из истории, даже в акафисте, что святитель Иннокентий взывал во время бури, вот так же плывя по волнам, к преподобному Герману, и сказал: «Батюшка Герман, помоги!» И тут море утихло, океан утих. Преподобный Герман – он знал, что такое стихия. Сам живя на Еловом, он понимал. Конечно, к нему обращались всегда.

– Там были какие-нибудь люди, чьи родители, предки еще, видели преподобного Германа, или это уже вспомнить невозможно?

– Я не могу так этого утверждать, возможно, мой супруг это знает, но мы видели людей, которые могли его видеть. Один был человек, уже пожилой, его родители поминали преподобного Германа и других святых –  святителя Иннокентия, Патриарха Тихона – в помяннике за упокой. То есть еще из тех времен, когда они не были прославлены. Для них это были близкие люди, за которых они молились.

– Удивительно.

– Да. Для нас это святые, люди, которых мы просим, а для них это были люди, которых они тоже считали святыми, а всё равно еще за них молились, подавали записки. Вот у нас был такой помянник с Кадьяка, и тот человек пожилой подарил нам этот помянник.

– Какие традиции на Аляске вам запомнились, кроме «славях»?

– У нас есть еще такая традиция на Аляске – зимой у нас есть собачьи гонки, называются «iditarod». Когда они проходят, они начинаются прямо с города. Упряжки с собаками на салазках, на санках выходят, мы все их провожаем, люди там болеют за кого-то из своих знакомых. У нас был хороший знакомый, он не был православным, он был католиком, но мы его хорошо знали – у него было похоронное бюро, поэтому батюшка общался с этими людьми. И этот директор похоронного бюро каждый год бегал на собаках. А собаки бежали, если не ошибаюсь, около тысячи километров. И тот, кто первый прибежит, получал приз. Там и второе место было, и третье. И очень большая сила воли нужна, чтобы бежать. И вот однажды, когда мы провожали этого человека, говорили: «Ты сможешь», его поддерживали – оказалось, что приехал русский бегун со своими собачками, у него это не были хаски, а какие-то свои собаки.

С Чукотки – получается, совсем наш сосед был. Кажется, на самолете частном он прилетел, чтобы участвовать в этих гонках. И они буквально были рядышком. Но проблема в том, как этот человек говорил: «У нас нет больших деревьев, как здесь». В Анкоридже начинается лес. И этот человек очень волновался, сумеют ли его собаки там вообще бежать. А потом еще рассказывал, что американские собачки все вскормлены на корме, а его собаки не могли этот корм принять. Он говорит: «Я просто кормил их рыбой». Рубил рыбу, хвосты, головы – слава Богу, рыбы на Аляске полно, а от еды собачьей они, говорит, точно никуда не смогут бежать. Вот и попробовал. Помню, он не занял никакого места. Отец Даниил его благословил, святой водой покропил, даже его собачек, чтобы он участвовал. А мы просто ходили их поддержать.

– Что дала вам и вашим детям Аляска, что бы вы всегда вспоминали? Вы сказали – общение с людьми, но сама природа, весь этот мир, как вы это вспоминаете сейчас?

– Я думаю – рай, наверное, там у Господа похож на Аляску. Я всё время думаю: Господи, разве бывает что-то красивее, чем эти горы, океан? Есть такая дорога, очень известная – дорога на Кенайский полуостров. Когда мой супруг был благочинным Кенайского полуострова, мы часто туда ездили. И вот когда едешь этой дорогой, то, наверное, только рай такой бывает красивый. Там горные озера бирюзового цвета. Ты проезжаешь, просто дух захватывает, ты думаешь: Господи, разве бывает что-то красивее, чем эта красота, на земле? И человек еще не испортил, вот это очень важно. Аляска очень чистая – ледники, рыба… И сами алеуты очень бережно относятся к рыболовству, к охоте, ко всему, потому что они считают: не убивай зря. Нет расточительности такой, как есть, к сожалению, в других местах нашей планеты.

– Вы организовали на Аляске хор. Как сложилась его судьба после вашего переезда в Москву?

– Хор остался на Аляске без меня. Они там справляются, поют.

– Как вы говорили, это был взрослый хор. Здесь, на Подворье, вы руководите детским хором. Как вы оцениваете эту работу?

– У меня всегда была мечта работать с детьми. Мне очень нравится учить детей, потому что я понимаю, что дети – как губка, всё впитывают. Наверное, известно, что я беру в хор всех желающих детей, даже нет прослушивания. Конечно, приветствуется музыкальное образование, но это не обязательно, потому что дети очень быстро учатся петь. Многие дети, которые приходили ко мне с самого начала хора, без музыкального образования, поначалу совершенно не слышали звук. Но со временем, потихоньку, потихоньку они начинали петь, и петь чисто. Они находили звук, который требуется. И мне всегда казалось, что это такая отдача благодарная, ты как поливаешь что-то, оно растет. Взрослый хор –  конечно, это прекрасно, это красиво, но дети… Научить детей – для меня это очень важно и приятно. И так зародилась идея организовать хор. Когда мы приехали, я почти сразу же по приезде сказала, что я хочу, чтобы в храме святой великомученицы Екатерины был детский хор. Тогда регент старшего хора мне сказал: «Ой, вы знаете, матушка, ничего у вас не получится, потому что мы уже пробовали, это не получается».

Я говорю: «Что ж, если даже не получается, можно попробовать». И вот так мы начали петь. Конечно, с детьми бывает так, что дети начинают петь, потом родители или куда-то переезжают, или ходят в другой храм, и ты только научил, а уже другой поток. Но всё равно, я считаю, что это очень радостно видеть, когда дети участвуют в богослужении. Ребенку тяжело стоять во время службы и внимать. Такие дети есть, безусловно, но всегда детям легче, когда они чем-то заняты – либо в алтаре прислуживают, либо поют на клиросе или читают. Дети – это наше будущее. Если дети, извините, сидят в конце храма на лавочке и всю службу разговаривают, а потом только идут к Причастию, детям будет неинтересно, дети должны быть чем-то заняты. Я просто знаю по себе – я всегда бежала в хор. Я настолько любила детский хор, когда я там пела, и настолько я любила петь, что для меня служба проходила, как одно мгновение. Службы не казались мне долгими и утомительными, потому что я была занята. Так и мои певцы-хоровики сейчас говорят, что когда стоим и поем в хоре, служба пробегает в одно мгновение.

– Трудно ли разучивать с детьми новые песнопения? Вы берете какое-нибудь песнопение, чтобы оно прозвучало на службе – легко ли его дети усваивают? Каковы возможности этого хора?

– У меня есть опыт – я пела в свое время, еще учась в регентской школе, у знаменитого регента, архимандрита Матфея (Мормыля). И он говорил, что он тоже брал в хор всех. У него были профессиональные голоса, ребята, которые уже где-то пели, музыканты, и были голоса, которые, можно сказать, даже нотной грамоты не знали. И он говорил, что вот этот костяк  – да, есть, а на него нанизываются, как бусы, все остальные голоса. И люди учатся петь. У меня тот же принцип – у меня есть костяк девочек, даже не взрослых, я взрослых не беру. Девочки 13-15 лет, которые знают службу, чисто интонируют, гармонично поют. На них нанизываются остальные голоса, которые даже не очень выдающиеся. И голоса, которые еще не сформировались, слыша, как поют другие, начинают петь так же.  Поэтому когда мы что-то разучиваем – если основные голоса это выучили, то все остальные к ним подтянутся. И я очень надеюсь, что у нас больше будет желающих петь, славящих Господа, потому что пением мы уподобляемся Ангелам. Как приятно, когда всю службу поют детские чистые голоса. Это очень важно. Я надеюсь, что взрослые будут своих детей приводить к нам, а подростки поймут, что так легче и лучше участвовать в богослужении, чем быть зрителем.

Беседовала Наталия Ганина

30 сентября 2021 года

Святых мучениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софии